Учиха еле дожил до вечера вторника.
Ками, это был самый долгий день в его жизни.
Самый долгий разговор «по душам» с Шикой. Самая долгая тренировка по футболу под проливным дождём. Самый долгий завтракобедужин. Это всё ползло огромным серым пятном перед глазами. Лица, голоса, невнятный бред, бормочущая Сакура, летящие в лицо капли дождя, крики Хидана, раздевалка, душ, ужин. Калейдоскоп. Всё крутилось и заворачивалось в него самого, а он… будто стоял сторонним наблюдателем. И видел перед глазами осунувшееся, бледное лицо в обрамлении густых красных волос.
Когда Узумаки на завтраке осмелился поднять на неё голос, Учихе показалось, что он сам сейчас отшвырнёт от себя тарелку, встанет и уничтожит этого кретина. Неизвестно — как. Всё равно — как. Уничтожит. Разобьёт его физиономию о стол. Врежет хорошенько. Убьёт, если потребуется.
Конечно, не потому, что он орал на красноволосую. Не потому, что лицо её в тот момент, когда он решился-таки посмотреть на неё, было воплощением тупой, давящей боли, унижения и стыда. Просто потому, что отбить Узумаки башку не требовало какой-либо уважительной причины. Он бы сделал это, получая удовольствие от процесса. Только ради этого. Только ради самого себя.
Как всегда.
Поэтому теперь, когда он наконец-то дошёл до гостиной старост и рухнул на диван, уставший, вымотанный, истерзанный собственными мыслями, откинув голову на спинку, опуская руки, вытягивая ноги, кладя их на журнальный столик… он почувствовал эфемерное облачко покоя, толкнувшегося в груди. Такого мнимого и хрупкого, что захотелось тут же вышвырнуть его из себя. Выплюнуть, выдавить. Чтобы оно не рождало надежду на то, что когда-то всё внутри успокоится.
К чёрту.
Нужно учиться жить с тем, что бросает ему жизнь.
Он прикрыл глаза, прислушиваясь к тому, как потрескивает огонь в камине. Чёрт, пусть так будет всегда. Или не всегда, пусть так будет хотя бы немного. Совсем чуть-чуть. Пять-шесть-семь минут покоя. Он так хотел этого. Прекрасная, идеальная тишина в ушах, нарушаемая лишь легким гулом крови. Осторожными ударами сердца где-то внутри. И здесь, в этой уже-так-привычно-тёплой комнате он вдруг понял, что ему хорошо.
Ками, откуда это ощущение?
Потом. Он обо всём подумает потом.
Сейчас он представлял, что не один здесь. Что нежная рука скользит по его лбу, зарываясь пальцами в волосы, отбрасывая их назад. Такая неуместная и нужная. Знающая и изучающая одновременно. Гладит, приглаживает, мягкая, тёплая. Он бы повернул голову ей навстречу, потираясь, благодаря за это прикосновение. И когда его голова действительно легко перекатилась по спинке дивана, будто подаваясь к призрачным касаниям, он застыл.
Открыл глаза, разрушая свою беззвучную иллюзию покоя в голове.
С ума сошёл.
Куда ты лезешь? Чего ты захотел, а, Учиха?
Уж не её ли?
Сердце замерло, когда он услышал тихий скрип двери. Чёрт. Тебя здесь не хватало.
Саске сел ровно, складывая руки на груди, но не потрудившись снять ноги с угла столика. Бросил взгляд на часы. Девять. Интересно, где она шаталась. Небось, мирилась со своим ненаглядным {censored} Узумаки. Высасывала у него прощение в туалете, стоя перед ним на коленях. А он обхватывал её голову и сжимал свои гадкие зубы, запрокидывая голову от удовольствия. Фу, бл*ть.
Фу.
Учихе стало противно, и он скривился, встречая девушку одним из тех взглядов, от которых шарахались младшеклассники. И она тоже… будто бы шарахнулась, но затем нахмурилась и покачала головой, уставившись на подошвы его туфель, что глядели на неё со столика.
— Не мог бы ты отдыхать покомпактнее, Учиха? Столы не для твоих ног здесь расставлены.
Этот голос его отрезвил окончательно, и он скривил губы, следя за тем, как она проходит к рабочему столу, а затем исчезает из его поля зрения и шуршит бумагами. Узумаки, пыхтящий, откинувшийся на бачок унитаза, и она — между его расставленных ног.
— Ты не могла бы пойти {censored}*р со своими замечаниями? — огрызнулся Саске, передёрнувшись от отвращения, отмечая, что шорох пергамента на секунду стих. Фантазия нарисовала её застывшие руки и упрекающий взгляд в затылок, который он почти почувствовал.
— Козёл.
— С*ка.
— Высокомерный ид*от.
— Заносчивая д*ра, — и вдруг: — Что от тебя хотел Узумаки?
Саске почти услышал, как что-то внутри него с хрустом осыпалось от ужаса. Вместе с картинкой сосущей в туалете Хикаро.
Какого х*ра он спросил это?
— Что, прости?
Да, мне тоже интересно, что.
Мозг лихорадочно работал. Думай, бл*ть. Думай.
— Он тыкал в мою сторону своими ладошками, когда верещал что-то тебе за завтраком, — до охе*ения неубедительно.
Хикаро вновь зашелестела своими бумажками. Немного нервно.
— Не твоё дело, — голос приглушён, и Учиха почувствовал раздражение где-то совсем близко к глотке. Резко обернулся, закидывая руку на спинку дивана и глядя на девушку, сидящую за столом, лихорадочно листающую книгу.
— А мне кажется, что моё. Раз я был в этом замешан.
— Ты не был замешан, Учиха. Не вокруг тебя вращается вся наша планета, — с расстановкой произнесла она, прожигая его взглядом и вновь опуская глаза на страницы книги. — И как тебя касаются наши темы для обсуждения я тоже не представляю, знаешь ли.
Он сжал зубы, кляня себя за то, что вообще заговорил с ней. Задал вопрос о {censored} Узумаки. И за то, что его это интересовало.
Интересовало.
Саске ещё не распробовал это слово, чтобы сказать наверняка.
Несколько секунд смотрел на девушку, чувствуя её отстранённость. Она будто была потеряна. Отвечала слабо, без прежнего запала. Вспомнилось её утреннее состояние — практически уничтожена. Рыдающая, бесшумно, со спиной, ровной, как игла. На мгновение ему стало не по себе оттого, что Хикаро, мятежная, с выпяченной грудью и горящими глазами могла сломаться, оттого, что у какой-то Кин Цучи погибли родители. Оттого, что и её семье тоже могла грозить опасность.
Нет.
Нет, блин. Она не сломлена. Он знал. Он знал её уже столько времени, что мог поклясться — она по-прежнему упрямая, не поддавшаяся. Он не позволит сломить её кому-то... кроме себя, конечно. Не позволит лишить себя этого удовольствия, а значит, нужно вернуть её. Он вернёт её к той кондиции, на которой заканчивается жалость и появляется желание уничтожить.
Варианты ответов: